Карта сайта
Соцреализм - условный жанр советского искусства. Художники, поэты, скульпторы, писатели, драматурги.

Воспоминания о поэтессе Марине Цветаевой




Какой была Марина Цветаева, как выглядела, о чем размышляла и говорила в разные годы своей жизни, мы узнаем из уст ее современников. Многие из них, выдающиеся поэты и иные деятели своего времени, подробно рассказали о знакомстве.Первый сборник еще никому не известной юной поэтессы Цветаевой сразу попал к мэтрам литературы того времени. «Вечерний альбом» получил ряд положительных откликов. Так, Николай Гумилев писал: «Марина Цветаева (книга "Вечерний альбом") внутренне талантлива, внутренне своеобразна.

 

Пусть ее книга посвящается "блестящей памяти Марии Башкирцевой", эпиграф взят из Ростана, слово "мама" почти не сходит со страниц. Всё это наводит только на мысль о юности поэтессы, что этой удивительной женщиной. Многое ново в этой книге: нова смелая (иногда чрезмерно) интимность; новы темы, напр, детская влюбленность; ново непосредственное, бездумное ликование пустяками жизни. И, как и надо было думать, здесь инстинктивно угаданы все главнейшие законы поэзии, так что эта книга не только милая книга девических признаний, но и книга прекрасных стихов».Максимилиан Волошин, с которым Марину будет связывать тесная дружба, в статье «Женская поэзия» противопоставил Цветаевскую поэзию произведениям женщин-поэтов, творивших ранее: «Женщины-поэты предыдущего поколения, Зинаида Гиппиус, Поликсена Соловьева (Allegro), как бы скрывали свою женственность и предпочитали в стихах мужской костюм, и писали про себя в мужском роде. Поэтессы же последних лет, подобно поэтессам французским, говорят от своего женского имени и про свое интимное, женское. Но ни у одной из них эта женская, эта девичья интимность не достигала такой наивности и искренности, как у Марины Цветаевой. Это очень юная и неопытная книга - "Вечерний альбом". Многие стихи, если их раскрыть случайно, посреди книги, могут вызвать улыбку. Ее нужно читать подряд, как дневник, и тогда каждая строчка будет понятна и уместна. Она вся на грани последних дней детства и первой юности. Если же прибавить, что ее автор владеет не только стихом, но и четкой внешностью внутреннего наблюдения, импрессионистической способностью закреплять текущий миг, то это укажет, какую документальную важность представляет эта книга, принесенная из тех лет, когда обычно слово еще недостаточно послушно, чтобы верно передать наблюдение и чувство».

Оставил свой отзыв и Валерий Брюсов, который рассматривал новые произведения со стороны собственного опыта. Поэт, скорее всего, считал свою критику благожелательной. Однако некоторые замечания очень рассердили юную Цветаеву, увидевшую в них исключительно неприятные акценты. В голодные годы в Москве всем жилось тяжело, но положение поэтессы было просто ужасающим. После выхода очередного декрета Цветаеву лишили «безработного дохода»: ста тысяч рублей в Государственном банке. Марина Ивапролетарским семьям, а Цветаевой оставили три комнаты. Есть было нечего, дров не хватало, на растопку уходила мебель. По Москве гулял анекдот о том, что вор, который залез в квартиру поэтессы, ужаснулся бедности Цветаевой и сам предложил ей денег.В конце 1920 года она написала сестре Асе: «Мы с Алей живем там же, в столовой. (Остальное - занято.) Дом разграблен и разгромлен. Трущоба.Топим мебелью...».Сохранилось описание состояния, в котором находился дом в те тяжелые годы. Оно принадлежит Илье Эренбургу, зимой 1917-1918 года попавшего сюда впервые: «Войдя в небольшую квартиру, я растерялся: трудно было представить себе большее запустение. Все жили тогда в тревоге, но внешний быт еще сохранялся; а Марина как будто нарочно разорила свою нору. Все было накидано, покрыто пылью, табачным пеплом. Ко мне подошла маленькая, очень худенькая, бледная девочка и, прижавшись доверчиво, зашептала:

Какие бледные платья!

Какая странная тишь!

И лилий полны объятья,

И ты без мысли глядишь...

Я похолодел от ужаса: дочке Цветаевой -Але - было тогда лет пять, и она декламировала стихи Блока. Все было неестественным, вымышленным: и квартира, и Аля, и разговоры самой Марины - она оказалась увлеченной политикой, говорила, что агитирует за кадетов».Однако сама Ариадна Эфрон отрицала эти слова Ильи Эренбурга: «Первого появления Эренбурга у нас в Борисоглебском переулке... я не помню; знаю лишь, что в пятилетнем возрасте я, естественно, еще не была знакома с любовной лирикой Блока и что в большой, нескладной, но уютной квартире еще не наблюдалось того кораблекрушительного беспорядка, которым она поражала всех, в нее входивших, в начале двадцатых годов».
Сохранилось и описание Эренбургом самой поэтессы: «Марине Ивановне Цветаевой, когда я с нею познакомился, было двадцать пять лет. В ней поражало сочетание надменности и растерянности: осанка была горделивой - голова, откинутая назад, с очень высоким лбом; а растерянность выдавали глаза: большие, беспомощные, как будто невидящие - Марина страдала близорукостью. Волосы были коротко подстрижены в скобку. Она казалась не то барышней-недотрогой, не то деревенским пареньком.

В одном стихотворении Цветаева вспоминала о своих бабках: одна была простой русской женщиной, сельской попадьей, другая -польской аристократкой. Марина совмещала в себе старомодную учтивость и бунтарство, высокомерность и застенчивость, книжный романтизм и душевную простоту».Стирка, уборка, приготовление пищи в те годы занимали всё время Цветаевой, на творчество его практически не оставалось. Но Марина Ивановна всё равно старалась выкраивать - хотя бы чуть-чуть и хотя бы ночью. Цветаева не любила рутину с ее ежедневной суетой, которая, однако, преследовала поэтессу всю жизнь, отрывая от главного - создания стихов.В дом в Борисоглебском переулке часто приходили известные люди. Многие из них помогали поэтессе. Так, писатель Борис Зайцев приносил Марине дрова. Подкормить и дать подышать свежим воздухом дочь Цветаевой Алю увозили к его матери в деревню. Но эта забота не очень нравилась самой поэтессе, она считала Зайцева чересчур «правильным», а его помощь - унизительной для себя «благотворительностью».

Гораздо ближе ей был Константин Бальмонт, старший товарищ, который жил недалеко, в Николопесковском переулке. Сам Бальмонт в книге «Где мой дом», вспоминал: «...Я весело иду по Борисоглебскому переулку, ведущему к Поварской. Я иду к Марине Цветаевой. Мне всегда так радостно с нею быть, когда жизнь притиснет особенно немилосердно. Мы шутим, смеемся, читаем друг другу стихи. И, хоть мы совсем не влюблены друг в друга, вряд ли многие влюбленные бывают так нежны и внимательны друг к другу при встречах».Цветаева была заядлой курильщицей, и со своей младшей подругой Константин Бальмонт делился папиросами. Марина же готовила ему картошку, если последняя находилась в доме. Сама Марина Ивановна писала А.В. Бахраху, литературному критику и мемуаристу: «Я никогда не была поклонницей Бальмонта, но паек таскать я ему помогала. Презираю словесность. Все эти цветы, и письма, и лирические интермедии не стоят вовремя зачиненной рубашки. "Быт"? Да, это такая мерзость, что грех оставлять ее на плечах, уже без того обремененных крыльями!».

Бывали в тяжелые послереволюционные годы и светлые моменты. Одним из них стала встреча с поэтом Павлом Антокольским, «Павликом», как называла его Цветаева. Его стихи поэтесса прочитала во время последней поездки на юг, и они ей очень понравились. Она отыскала Антокольского сразу после приезда из Коктебеля. Цветаева вспоминала: «Встреча была вроде землетрясения. По тому, как я поняла, кто он, он понял, кто я. (Не о стихах говорю, я даже не знаю, знал ли он тогда мои стихи.) Простояв в магическом столбняке - не знаю сколько, мы оба вышли - тем же черным ходом, и заливаясь стихами и речами... Словом, Павлик пошел -и пропал. Пропал у меня, в Борисоглебском переулке, на долгий срок». Антокольский в 1966 году написал в своих воспоминаниях, «поневоле окрашенных лирически и продиктованных глубокой благодарностью и любовью к другу поэту»: «Мне выпало счастье встретить и узнать Марину Цветаеву и подружиться с нею на самой заре юности, в 1918 году. Ей было тогда двадцать шесть -двадцать семь лет, мне двадцать два - двадцать три года: юношеская пора совпала с ранней зарей нашего общества и нашей поэзии...Речь её быстра, точна, отчётлива. Любое случайное наблюдение, любая шутка, ответ на любой вопрос сразу отливаются в легко найденные, счастливо отточенные слова и так же легко и непринуждённо могут превратиться в стихотворную строку. Это значит, что между нею, деловой, обычной, будничной, и ею же -поэтом разницы нет. Расстояние между обеими неуловимо и ничтожно».Писатель и критик Марк Львович Слоним познакомился с Цветаевой уже в Берлине. Слоним был одним из редакторов «Воли России» и всегда оставался в числе тех немногих критиков в эмигрантской среде, кто высоко ценил творчество Цветаевой. Так, в 1924 году, он говорил о скудости русской литературы в эмиграции и называл единственными подлинными поэтами за пределами России Цветаеву и Ходасевича.

Марк Львович оставил интересные воспоминания о поэтессе: «Марина Ивановна была чрезвычайно умна. У неё был острый, сильный и резкий ум - соединявший трезвость, ясность со способностью к отвлечённости и общим идеям, логическую последовательность с неожиданным взрывом интуиции. Эти её качества с особенной яркостью проявлялись в разговорах с теми, кого она считала достойными внимания. Она была исключительным и в то же время очень трудным, многие говорили - утомительным, собеседником. Она искала и ценила людей, понимавших её с полуслова, в ней жило некое интеллектуальное нетерпение, точно ей было неохота истолковывать брошенные наугад мысль или образ. Их надо было подхватывать на лету, разговор превращался в словесный теннис, приходилось все время быть начеку и отбивать метафоры, цитаты и афоризмы, догадываться о сути по намёкам, отрывкам».